Это человек, который считается одним из основателей стендапа в России. Это человек, достигший успеха в той сфере, которая была противопоказана ему с детства. Ну и, конечно же, это человек, умеющий рассмешить…
Наверное, примерно такими словами можно описать любого комика из 2000-х годов. Такой ли герой нашего материала, мы до конца не знали, только видели его выступление со сцены и говорили друг другу: «Что-то он как-то затягивает», «Вот это было реально смешно», «Что? Он работал со “Смешариками”?», «Вообще без проходных шуток пока что». Потом мы побежали за кулисы, а когда прибежали и спросили, можно ли побеседовать, нам ответили: «Конечно можно, пацаны». Заходим в гримёрку, садимся на диван, Антон напротив нас в кресле, и мы начинаем.
Заикание, офицеры и Гуф
— Вы так много говорите про Петербург, но вы же на Алтае родились. Откуда такая любовь к культурной столице?
— Дело в том, что у нас ленинградский род. Я из офицерской семьи: папа — военный, дедушка — военный, прадедушка — военный, прапрадедушка служил в Семёновском полку в Санкт‑Петербурге. Такая специфика: офицеров отправляют по всей стране, поэтому мы рождались в разных местах. Так случилось, что наша семья — ленинградская, петербургская. Отсюда и любовь к этому городу. К тому же там родилась моя мама, мой дед, там появился на свет мой сын. В общем, у нас целая петербургская династия.
— То есть у вас военная династия. Как тогда вы решили стать комиком, прийти на телевидение и заняться продюсированием?
— Всё сложилось из‑за того, что я заикаюсь. Несмотря на офицерский род, с заиканием в армии непросто — как, впрочем, и в школе. В детстве проблема была выражена сильнее. В армии важно вовремя отдавать команды, а я, будучи сыном офицера, фактически «родился майором». Заикание стало большой трагедией для семьи. Я даже просил военкомат присвоить мне категорию «ограниченно годен». Поступил в военмех, хотя мог пойти на астрофизику в СПбГУ. Хотел быть рядом с военными — пусть не как командир, а как инженер: создавать что‑то для армии, помогать ей с технической стороны. Ведь заикающемуся человеку сложно быть командиром.
И всё же сцена творит чудеса: на выступлениях я ни разу не заикаюсь, хотя читаю большие тексты. На сцене (а точнее — благодаря энергии зала) происходит нечто удивительное: заики перестают заикаться, хромые — хромать. Когда ты погружаешься в творчество, это даёт результат. Продюсирование, конечно, совсем другое дело.
— Ну то есть вы как Гуф? Он тоже заикается и берёт энергию из зала.
— Гуф тоже заикается?
— Да.
— Вот видите, какие разные примеры. Вы упомянули Гуфа, а я ещё вспоминаю Льюиса Кэрролла — он тоже страдал от заикания. Получается своеобразная «золотая тройка заикающихся»: я, Гуф и Льюис Кэрролл.
Телевидение, «Смешарики» и тщеславие
— А где вам больше нравится работать: на ТВ или в продюсировании?
— Это вопрос для любителей тщеславия. Везде есть свой кайф, своя энергия. Каждый должен понять, где ему приятнее черпать эту энергию: кому‑то — в одиночестве, погружаясь в мысли, кому‑то — во время интервью, а кому‑то — иначе.
Существуют разные виды интеллекта, и, мне кажется, есть разные формы эмоционального интеллекта. Артист сразу видит результат: шутит — зрители смеются, поёт — получают аплодисменты. Продюсер же ждёт результата долго: год, два, а иногда и больше. Возникают вопросы: «То ли я сделал? Тех ли нашёл? В тех ли вложил?». Это абсолютно разные пути, едва ли сопоставимые. Поэтому часто можно встретить формулировку «продюсер и кто‑то ещё», но редко — просто «продюсер». Я попробовал и то, и другое: опыт действительно кардинально разный.
— То есть со «Смешариками» вы работали как продюсер?
— Нет, не как продюсер — как автор. У меня была большая авторская группа. Я хотел создать в нашей стране команду, которая занималась бы исключительно интеллектуальным контентом для телевидения. Мы видели себя как «умненьких ребят»: не снимали, не рисовали, но выступали в роли интеллектуальной элиты — разрабатывали идеи, а окружающие восхищались: «Какая шикарная идея!».
Мы ориентировались на модель вроде Endemol. В итоге работали с самыми разными проектами: от «Смешариков» до «Камеди» и других шоу ТНТ. Охватывали разную аудиторию — по возрасту и интересам. Создавали полнометражные мультфильмы, развивали персонажей (в том числе для «Смешариков»), придумывали игрушки.
Но потом наша группа застопорилась: чистый интеллектуальный труд тяжело продавать. Идея была утопической — мы думали, что достаточно придумать что‑то гениальное, и все сразу это оценят. На практике проще следовать принципу: придумать, сделать и продать.
Со «Смешариками» мы работали как авторы (проект «Пин‑код»), а не как продюсеры. У них отличные продюсеры — например, Илья Попов, ему низкий поклон.
Комики, идеология страны и красная черта юмора
— Поговорим о вашей деятельности комика. Кто для вас лучший комик на данный момент?
— Ну конечно, я. Разве я стану называть кого‑то другого?
— А комики в нулевых — какие они были?
— Посмотрите на меня — вот такие они и были. Если глубже, то комики в нулевые не копировали, а создавали сами. Интернета тогда не было, или он был не так развит, и мы даже не до конца понимали, что такое стендап. Ориентировались на старую эстраду, чувствовали, что это нечто иное — более личное.
Мы работали с тем, что имели, например, перекопированными видеокассетами. Создавали свой стиль. Потом появился тренд на копирование западных стендапов — тем, темпо‑ритма речи. Это не всегда плохо: даже Пушкин копировал, и немало.
Основная разница в том, что тогда было ограничение, которое, возможно, шло на пользу: ты сам создаёшь свой стиль. Сейчас ограничений нет — и многие говорят: «Я как Луис Кей», «Я как Джордж Карлин». А нам не с чем было сравнивать — мы шли своим путём.
— Кстати, о Джордже Карлине. Как вы считаете, в нулевых было свободнее шутить?
— Конечно.
— То есть если бы условный Джордж Карлин жил сейчас, на него действовала бы так называемая культура отмены?
— Думаю, действовала бы. Но он и отсидел за свои высказывания в США. Это выбор каждого.
Я бы не сравнивал те времена и нынешние. Мы находимся в процессе переосмысления, ищем идеологию для нашей страны. После распада СССР её пока нет. Джордж Карлин жил в другой стране и боролся с тем, с чем мы могли бы бороться в нулевых — это внутренняя разборка с самим собой, с государством, его структурой. Если бы в нашей стране появился аналог Джорджа Карлина, он, вероятно, формировал бы повестку дня. Карлин не был против народа — он выступал за конфликт с очевидностью.
Кто‑то из великих комиков сказал: «Нельзя шутить по ране, нужно шутить по рубцу». Я не знаю, что делал бы Джордж Карлин в наше время — рана ещё открыта. Везде есть тонкая грань.
Джордж Карлин
— Из вашего ответа следует вопрос: как определить, когда нужно остановиться с шутками и не пересечь красную черту? Как вы это определяете?
— Комики не отличаются от других людей. Всё сводится к внутренней морали, к трём основным философским вопросам и вашему ощущению мира. Если вы считаете, что шутить можно — значит, вы такой человек.
Даже в самые сложные времена можно находить добрые слова и шутить. Юмор — это всегда конфликт. На наших концертах бывают офицеры, и мы находим юмор в этом. Заика может шутить над заиками, офицер — над офицерами, если сам прошёл этот путь, россиянин — над россиянами.
Я считаю, что могу шутить даже над Владимиром Владимировичем. Но не понимаю тех, кто, уехав из страны, шутит над ней издалека — это как будто моська лает на слона.
В наше время важно «быть, а не казаться». Не нужно идти в тюрьму ради принципа, но важно действовать не из‑за моды, а по внутреннему убеждению. Ты сам определяешь свою моду и ломаешь её. Если просто следуешь внешней моде — как ты её сломаешь? Никак.
Постирония, юмор ниже пояса и
— Можете ли вы считать золотым временем «Камеди» и комиков 2016–2017 годы?
— Я не делю по годам. У каждого времени свои прекрасные комики. Если говорить о Comedy Club, то их юмор — ниже пояса. Они на этом выстрелили, как и мы в своё время. Но петербургский «Камеди» отличался от московского.
2016–2017 годы были их пиком, но люди уже устали от ненормативной лексики на сцене, не говоря уже о шутках ниже пояса. Раньше это было в новинку: «О, мат на сцене! О, шутки ниже пояса!». Никто не задумывался, морально это или аморально, куда мы идём.
Сейчас у общества изменился запрос, да и само общество стало другим.
Comedy Club в нулевые
— А постирония существует?
— Это как Хармс, как андеграунд, как Малевич с его друзьями в искусстве. Постирония — это умение делать обычные и классные шутки, но сознательный отказ от этого. Сложно сойти с рельсов того, что уже работает. Постирония — это сдвиг парадигмы.
— То есть постирония — это антихайп в мире юмора?
— Конечно. Даже общество «Арзамас» с Пушкиным, где они лазали на карачках, изображая животных, — что это, как не постирония? От величайших людей, от светил. Просто я думаю, что нужно регулировать это. Потому что есть контекст и подтекст. А многие не чувствуют этот подтекст, не чувствуют сарказма. Поэтому, если ты не понимаешь обычный юмор, куда тебе в постиронию.
— Как окружающий мир влияет на ваш юмор? Например, что было в 2000‑х годах, потом в 2010‑х и сейчас?
— Недавно я пересматривал свой концерт, записанный до начала специальной военной операции, и заметил, насколько сильно изменился мой юмор. Окружающий мир, безусловно, оказывает влияние. Я считаю, что каждый имеет право менять своё мнение — особенно под воздействием глобальных событий.
У меня есть старые шутки про жителей Кавказа. В то время эта тема воспринималась иначе. Например, в 2016 году я шутил о наших внутренних отношениях с братьями с кавказских республик, в том числе об открытии в Петербурге мостов, названных в честь выдающихся деятелей с Кавказа. Тогда мне казалось это ироничным — почему бы не посмеяться? Сейчас, пересматривая те выступления, я думаю: «Господи…».
Но в этом нет трагедии. Важно учитывать, когда и кем было сказано то или иное. Тенденция спрашивать людей об интервью пяти‑ или десятилетней давности кажется мне странной. Нужно понимать контекст и время, в котором были произнесены те или иные слова.
— Ну и последний вопрос: какой ваш любимый анекдот или шутка?
— У меня нет любимых шуток. Я не запоминаю анекдоты, потому что сам генерирую юмор. Поскольку я создаю шутки, у меня нет какой‑то одной любимой — это, на мой взгляд, прерогатива зрителя.
Матвей Невьянцев, Андрей Гатаулин